Терпением мы можем достичь большего, чем силой.

Эдмунд Берк

Ивотская юность уходит в бой. По книге И. Давыдова

«ЮНОСТЬ УХОДИТ В БОЙ».Книга И.Давыдова.

Полностью книгу можно скачать по ссылке-  http://www.twirpx.com/file/1069416/

Книга посвящена отряду спецназначения-СЛАВНЫЙ под командованием майора Шестакова.

Отряд действовал в районе поселка Ивот.И многие Ивотчане сражались в нем.

Ниже приведены выдержки из книги посвященные нашим ИВОТЧАНАМ.

 

В феврале 1942 года в Дятьковском районе, примыкавшем к фронту, обстановка была благоприятной для нас. Здесь уже действовал партизанский отряд, созданный еще в августе 1941 года, то есть незадолго до прихода немцев. Командовал им Н. М. Сентюрин, комиссаром был С. С. Качалов. Затем организовались другие отряды, развернувшие активные действия в районе Людинова, Дятькова, Цементного и Любохны. Появились партизанские подразделения в Жирятинском, Жуковском, Рогнединском, Дубровском и других районах. Контролируемая ими территория расширялась. 12 февраля 1942 года Дятьковский райком партии и райисполком приняли решение восстановить в районе все советские учреждения и организовать активную помощь Красной Армии людьми и продовольствием. Это решение имело под собой прочную основу. Накануне состоялось совещание, на котором командиры партизанских отрядов и представители регулярных фронтовых частей договорились, как им лучше координировать свои действия. Связь между собой они, начиная с середины января 1942 года, поддерживали через коридор, образовавшийся в районе Кирова. По этому тракту партизаны направляли Красной Армии хлеб и молодежь призывного возраста. С Большой земли они получали оружие, боеприпасы, взрывчатку, медикаменты, а также хорошо обученных разведчиков, связистов, минеров и других специалистов, которых недоставало для организации широкой партизанской борьбы. В Дятькове на легальное положение перешли не только райком партии и райисполком, возглавляемые товарищами С. Г. Туркиным и И. В. Дымниковым, но и районный военкомат. Возобновили работу паровозное депо, пошивочные и сапожные мастерские, хлебозавод, парикмахерская и даже фотоателье. Был оборудован и партизанский госпиталь. Дятьковский советский район сыграл исключительно важную роль в развертывании и активизации всенародной борьбы против немецких захватчиков. Его влияние [151] чувствовалось не только на Брянщине, но и в других соседних областях. Такова была обстановка, в которой мы начали свою боевую деятельность...

Буквально на второй день после перехода линии фронта в отряд заявилась группа молодых рабочих поселка Ивот, расположенного близ Дятьково, и стала осаждать командира и комиссара просьбами принять их в наши ряды. Но у нас нужды в людях пока не было, и Шестаков при всей его доброте вынужден был отказывать новым [152]добровольцам. Исключение он сделал для тех, кто когда-то активно содействовал медведевскому отряду. Были приняты Михаил Шурупов, Николай Башкиров, Павел Баранов, Сергей Дворецкий и несколько юных патриотов — Коля Курлапов, Толя Званский, Вася Горохов, Порфирий Кондрашов, Польгуев. Зачислили в отряд и пять девушек — Аню Польгуеву, Лиду Кузовкову, Катю Снежкову, Зину Маркину и Люсю Соловьеву. Почти всех новичков включили в разведку, поскольку они хорошо знали свои родные места. Вскоре к Шестакову заявился наш неугомонный Бум-бум — Николай Садовников. С ним пришли еще три человека. — Привел пополнение, товарищ командир, — скороговоркой выпалил он, кивнув на своих спутников. Самый молодой из них, со смуглым широким лицом, так походил на Николая, что командир сразу догадался, в чем дело. — Сколько же лет твоему брательяику? — спросил он.

— Ильке-то? — смущенно переспросил Николай. — А чего там лет? Два пуда есть, — значит, под ружье годится. Да вы не бойтесь, товарищ командир: за Ильку я больше, чем за себя, ручаюсь! Командиру понравился Илька Садовников, и, наверное, прежде всего своей молчаливостью. К словам старшего брата он не добавил ни слова. А такие «собеседники» — сущий клад для Шестакова. А Николай уже подталкивал к командиру другого парня, ничуть не похожего на «садовниковокую династию». — Это тоже брательник, только двоюродный, — тарахтел он. — Но и его обязательно надо принять в отряд. Он страсть какой отчаянный! Белобрысый Николай Соколов смотрел на Садовникова-старшего влюбленными глазами. Чувствовалось, что он готов пойти за ним в огонь и воду. В тот момент никто из нас, конечно, не думал, что эта «отчаянность», поощряемая Бум-бумом, через два дня приведет Соколова к печальному концу.

В то время радиосвязи не было не только между отрядами. Многие из них не могли связаться даже с Большой землей. Поэтому Шестаков направил своих людей сразу в несколько районов — в Жирятинский, Клетнянский, Жуковский, Дубровский, Любохинский. Нужно было хорошенько познакомиться со всеми партизанами и договориться о совместных действиях. Станция узкоколейной дороги Волынь находилась в нескольких километрах от рабочего поселка Ивот, где мы базировались раньше. Севернее, в десяти километрах от нее, в поселке Бытошь, стоял отряд Деда. Западнее, в небольшой лесной деревушке Волынь, располагался Людиновский отряд. В этом лесу и мы соорудили свой лагерь. Бойцы по-разному воспринимали переход отряда сначала из поселка на станцию, а потом в лесной лагерь. Что и говорить: в населенном пункте есть хоть какие-то бытовые удобства. А ведь большинство наших добровольцев составляли москвичи, которые были почти не знакомы с [155] сельской, а тем более с «лесной» жизнью. Жители тоже чувствовали себя увереннее под прикрытием хорошо вооруженного отряда. Надо заметить, что и некоторые командиры партизанских отрядов недолюбливали лес. Они считали, что размещение партизан в населенных пунктах придает советскому району в тылу врага внушительный, воинственный вид. Капитан Шестаков держался иного мнения. — Создание советского района в тылу врага — хорошее дело, — говорил он, — но держать отряды в населенных пунктах не следует.

Однажды, когда мы ходили по лесу, выбирая место для базы, сопровождавший нас партизанский командир заспорил с Шестаковым. — Ты посмотри, — убеждал он, — как жители радуются, если мы у них останавливаемся! Они видят своих защитников. И отряду в селе легче, особенно с питанием. Анатолий Петрович заметил: — Верно, рады, тут ничего не скажешь. Вечером по улице не пройдешь — сплошные танцы... И откуда у них столько гармошек взялось?! А поближе к весне, гляди, и свадьбы начнут играть...

Позже я убедился, что Шестаков даже в самые трудные для отряда дни не отступал от этого правила. Да и тогда, несмотря на то что в тылу врага мы находились мало, он уже имел основание так заявить. Буквально [156] через три дня после перехода линии фронта взвод пол командованием Рыкина и Медведченко совершил дерзкий налет на вражеские склады, расположенные в Желтовичах, Яблоне и Гатькове. Разогнав охрану, наши бойцы захватили богатые трофеи — сотни мешков зерна и муки, много другого продовольствия. Большую часть этих продуктов капитан Шестаков передал жителям поселка Ивот. ...Станцию Волынь отряд покидал днем. Василий Васильевич досадовал на это решение командира. — Вся конспирация к чертям полетела! — ворчал Рыкин. — Чтобы уйти тихо и незаметно! — А куда ты спрячешься от народа? — отшучивался Шестаков. — Вот возьмем сейчас вещевые мешки, и, что ты думаешь, наша хозяйка не выйдет за нами на крыльцо? — Беспременно выйду, — отозвалась хозяйка. — Я и сухариков вам насушила. Берите, не стесняйтесь. Если немец нас не порежет, как-нибудь не помрем. А потоньше станем — ходить будет легче. Я взглянул на нее, и мое сердце сжалось от боли: худеть было некуда. В поселке доедали последний картофель. Когда мы вышли на крыльцо, нас ожидал сюрприз. Комиссар Василий Сергеевич Пегов уже организовал... митинг. Даже речь произнес, как всегда, энергичную и немного высокопарную. Надо сказать, что люди любили его слушать. Потом жители с песнями под гармонику проводили нас далеко по узкоколейной железной дороге. Теперь это может показаться странным, даже притуплением

бдительности, но такова правда жизни: от людской заботы и внимания тогда просто невозможно было уйти. С первых же дней пребывания за линией фронта отряд развернул активную боевую деятельность. Он вел разведку, производил диверсии, осуществлял налеты на полицейские гарнизоны. В марте «Славный» провел несколько боевых операций, которые не на шутку всполошили гитлеровских оккупантов. Десятого марта 1942 года группа лыжников под командованием Пегова получила задачу организовать засаду на шоссе между Жиздрой и Брянском. По этой магистрали [157] противник перебрасывал свежие подразделения на кировский участок фронта. Группа была немногочисленной. Она включала в себя взвод лейтенанта Егорычева, несколько партизан из Людиновского отряда, которые шли в качестве проводников, двух разведчиц — Люсю Соловьеву и Катю Снежкову, а также недавно принятых бойцов — Васю Горохова и Ивана Чижикова. Лыжникам предстояло преодолеть около восьмидесяти километров. Прощаясь, комиссар пошутил: — Думаю, что командиру в течение года придется изучать мой боевой опыт. Прошу к нашему возвращению вызвать самолет, чтобы отправить «языка». Рассчитываю захватить немецкого генерала. Спустя несколько дней мы действительно анализировали ценный опыт. Несмотря на недостатки в организации разведки, группа Пегова в открытом бою уничтожила сорок гитлеровских солдат и двух офицеров. Наши потери были незначительны. Погиб партизан Людиновского отряда, получили ранения боец Чижиков и помкомвзвода заслуженный мастер спорта Николай Шатов... Вот как сложилась эта операция. Большую часть пути до места засады лыжники проскочили благополучно. Достигнув поселка Любохна, лейтенант Егорычев выслал разведку в село Пупково, расположенное за перелеском. Оттуда очень удобно было наблюдать за шоссейной дорогой. В разведку отправились боец Вася Горохов, Соловьева и Снежкова. Они поехали на подводе. Горохов, спрятав автомат в соломе, правил лошадью. Девушки сидели позади с узлами на коленях. Недалеко от села из ельника, подступавшего к дороге, вышли немецкий офицер и солдат. Офицер подал знак остановиться. — Кто есть такой? — спросил он, подозрительно оглядывая Горохова и разведчиц. Девушки протянули немцу узлы с тряпками, а Горохов пояснил: — Хлеб, хлеб... Кушать надо, понимаете? Менять едут, попросили подвезти... Офицер, вынув пистолет, потребовал, чтобы они сошли с саней. Казалось, выхода нет. Пока девушки под пристальным взглядом солдата и офицера выбирались из розвальней, [158] Горохов выхватил автомат и двумя короткими очередями уложил немцев. Затем быстро развернул подводу и, когда разведчицы вскочили в сани, погнал лошадь назад. Несмотря на сильный огонь из ельника, наши бойцы успели проскочить открытый участок местности. — Сколько же гитлеровцев было в засаде? — спросил комиссар Горохова.

Разведчик пожал плечами. Ничего не могли ответить и девушки. Им показалось, что в ельнике находилось не более десяти немцев, которые убежали в село. Василий Сергеевич решил атаковать Пупково. Приблизившись к селу, бойцы развернулись в цепь. Неожиданно с фланга, из того самого ельника, затрещали автоматные очереди. Лыжники залегли на открытом поле. Их спасали только белые маскировочные костюмы. А из Пулкова в это время стали выдвигаться новые группы фашистов с явным намерением обойти партизан. Положение наших бойцов еще больше осложнилось. И вот три смельчака — Александр Долгушин, Николай Шатов и Вася Горохов вскочили на лыжи и, стремительно перебежав открытое место, повели огонь по фашистам, засевшим в ельнике. Автоматные очереди Горохова и Шатова и снайперские выстрелы Долгушина заставили гитлеровцев на время замолчать. Воспользовавшись паузой, пулеметчик Кабир Абашев тоже переместился и, заняв удобную позицию, открыл огонь. Фашисты не выдержали и, выбравшись из ельника, бросились бежать. Лишь немногим из них удалось добраться до Пупкова. Повернули назад и те вражеские солдаты, которые спешили из села на подкрепление. В этом бою проявил мужество и военфельдшер Евгений Мельников. Под сильным огнем противника он подогнал подводу и вывез с поля боя убитого партизана Людиновского отряда и тяжело раненного Ивана Чижикова. Затем подполз к Николаю Шатову и сделал ему перевязку... Позднее удалось установить, что группа Пегова вела бой против маршевого батальона противника, который по пути на фронт останавливался на отдых в Пупкове. Так еще вдали от переднего края гитлеровцы не досчитались сорока солдат и двух офицеров. [159] За отвагу, проявленную в бою, капитан Шестаков объявил перед строем благодарность Василию Горохову, Александру Долгушину, Николаю Шатову, Ивану Чижикову и фельдшеру Мельникову. Но возвратившись в штабную избу, он недовольно сказал: — Как зайцев, могли пострелять вас!.. Василь, надо было как следует проинструктировать разведчиков! Начальник разведки кивнул головой. Но комиссар ничего не ответил. Мне показалось, что он не согласен с командиром в оценке боя: мол, победителей не судят. Очередную операцию силами взвода лейтенанта Головина успешно провели начальник разведки и начальник штаба. Совершив рейд за Десну, они выследили и разгромили вражеский обоз, захватили много скота, хлеба и уничтожили одиннадцать фашистов. Замечательно прошла так называемая «Юбилейная» операция, которой командир решил ознаменовать месячный срок пребывания отряда в тылу врага. По замыслу Шестакова, врагу нужно было нанести не только военное, но и моральное поражение. Поэтому местом действия он избрал поселок Сукремль, который фашисты считали неотъемлемой частью города Людиново.

Однако не все у нас шло гладко, случались и неприятности. Неудачно вначале сложился, например, розыск одного из наших отрядов, который так же, как и мы, перешел линию фронта. В радиограмме, полученной с Большой земли, говорилось, что он находится где-то в [164] районе Брянска в тяжелом состоянии: большинство бойцов получили в пути обморожения. На розыски отряда лейтенанта Чупеева отправилась специальная группа — Леонид Митропольский, Григорий Ермолаев и Михаил Шурупов. Через неделю они вернулись, удрученные неудачей. На них жалко было смотреть. Заслуженный мастер спорта Митропольский осунулся, словно после тяжелой болезни. А ведь обычно он мог легко отшагать за сутки шестьдесят километров, выполнить задание и как ни в чем не бывало вернуться. Не лучше выглядел и известный стайер мастер спорта Ермолаев. А Михаил Шурупов совсем обессилел. Даже он, коренной житель Брянщины, на этот раз не сумел найти участок для переправы через Болву, которая вышла из берегов и соединилась с болотом. Да если бы они и перебрались на другой берег, им было бы очень нелегко отыскать небольшой отряд, затерянный в бескрайних Брянских лесах.

В пути бойцы узнали лишь подробности гибели мастеров спорта Валентина Фролова и Бориса Газаева. Направляясь на задание в Брянск, спортсмены остановились на ночлег в лесной землянке близ Любохны. А утром их внезапно окружили фашисты. В течение двух часов жители поселка слышали перестрелку и взрывы гранат. Потом, когда кончился бой, они видели, как гитлеровцы провели по улице рослого человека, который сильно хромал. По описанию это мог быть Борис Газаев. Никто из нас не склонен был думать, что борец тяжелого веса, чемпион Москвы сам поднял руки. Скорее всего, его схватили, когда он получил ранение. Валентина Фролова, павшего смертью героя, жители Любохны похоронили возле лесной землянки. На розыски отряда Чупеева капитан Шестаков направил новую группу — Федора Бухмана и Сергея Константинова с разведчиками Сергеем Дворецким и Павлом Барановым, которые хорошо знали свою Брянщину. — Разрешите и мне, товарищ командир, — попросил Митропольский. — Ты же еле на ногах стоишь! — возразил капитан. — Отдохнешь немного — и догонишь их. — Разрешите сейчас! В его голосе было столько мольбы, что командир не выдержал. — Ладно, собирайся, — махнул он рукой. [165] Среди нас не было человека, которого бы не волновала судьба товарищей, попавших в беду. Лейтенанта Андрея Чупеева многие хорошо знали. Вместе с нами он воевал под Москвой... Распутица осложнила боевую и разведывательно-диверсионную деятельность отряда. Болота стали непроходимыми. Из-за бездорожья заметно ослабла и активность партизан, находившихся в Дятьковских лесах.

Накануне майских праздников вернулся Леонид Митролольский и доложил: лейтенант Чупеев наконец найден. Он оказался за Болвой в районе Орловых двориков. Отряд действительно находился в очень тяжелом положении: большая часть бойцов получила сильные обморожения, двое умерли от гангрены... Выслушав Митропольского, капитан Шестаков долго смотрел в окно и курил. Наконец он обернулся и, взглянув на меня, спросил: — Как ты думаешь поступить с больными? Вопрос не застал меня врасплох. Я доложил свои соображения. Командир согласился. Теперь требовалось уточнить количество больных и характер обморожений. Разыскав Митропольского, я еле разбудил его. Он сел и с минуту смотрел на меня, силясь понять, о чем его спрашивают.

— Честное слово, не знаю, — ответил он наконец. — По-моему, они все еле передвигаются. Мы с Федей многих на руках в лодку переносили. Под вечер я с Мельниковым и Петрушиной выехал в поселок Ивот. Ивотская поселковая больница оказалась пустой: ни единой кровати, ни одного шкафчика. Никаких инструментов, [167] не говоря уже о медикаментах. Я ходил по палатам и думал, с чего начать. Решил попросить поселковых женщин помыть полы и узнать, где можно достать койки и постельные принадлежности. Хирургические инструменты у меня были. Хуже обстояло дело с перевязочным материалом. Но поселковые женщины уже не раз выручали отряд бинтами, нарезанными из холщевой ткани. Пришли женщины и дружно взялись за уборку. А я пошел к председателю поселкового Совета договориться о постелях и молоке для больных. Он выслушал меня и с хитроватой ухмылкой сказал: — Вам такие женщины пришли помогать, которые черта из-под земли достанут. Потолкуйте с ними. Среди них, между прочим, есть медсестры. Вернувшись в больницу, я не поверил своим глазам. Евгений Мельников и Мария Петрушина ликовали. В палатах стояли заправленные белоснежным бельем кровати, тумбочки, в операционной две медсестры приводили в порядок стол. В стерилизаторах кипятился хирургический инструмент... Все это показалось мне сном. Женщины, довольные, что приподнесли сюрприз, объяснили, в чем дело. Когда противник первый раз занял поселок, в больницу явились комендант людиновского гарнизона и военный врач. Осмотрев палаты, они объявили, что здесь будет немецкий госпиталь, и приказали персоналу привести все в порядок. Затем гитлеровцы доставили сюда медикаменты и медицинское оборудование. Когда комендант и врач вскоре приехали проверить, как идет работа, они увидели, что больница пуста. Медсестры и санитарки сокрушенно качали головами и оправдывались: — А что же мы поделать могли? Налетели партизаны и все забрали до ниточки! На самом же деле медперсонал, выполняя распоряжение райисполкома, в течение одной ночи «спрятал» госпиталь. А теперь вот укрытое имущество пригодилось. Буквально в течение нескольких часов больница была приведена в полную готовность. Лейтенанта Андрея Чупеева и его бойцов мы привезли в поселок утром 1 мая. Там не было почти ни одного человека, который бы не нуждался в какой-либо хирургической операции и другой медицинской помощи. После осмотра и перевязки Чупеев и начальник штаба Михаил [168] Шульгин отправились к Шестакову. Порывался ехать и комиссар, но я задержал: у него уже начиналась гангрена стопы, требовалась срочная операция. Это был один из самых напряженных дней в моей хирургической практике. Больше мне никогда не довелось делать так много операций. Хорошо, что помог Миша Тарасов — военфельдшер чупеевского отряда. Он и сам во время операции держался мужественно и все время подбадривал бойцов. Такая моральная поддержка была очень нужна: у нас не хватало обезболивающих средств. Несмотря на трудную обстановку в операционной, я не мог удержаться, чтобы не узнать, при каких обстоятельствах обморозились почти все люди отряда. И вот что

выяснилось из разговоров с лейтенантом Оборотовым, Тарасовым и некоторыми бойцами. Когда отряд собрался переходить линию фронта, началась оттепель. Командир принял решение всем идти в сапогах. Он не предвидел, что через два дня вновь ударят морозы. Сразу после перехода линии фронта отряд был обнаружен и, преследуемый вражескими лыжниками, стал уходить все глубже в лес. Наконец ему удалось оторваться от противника, но он далеко уклонился от намеченного маршрута. Путь преградили топкие болота. Вскоре кончилось продовольствие. Морозы усилились... — Могли погибнуть, если бы случайно не встретились с отрядами Ромашина и Дуки, — рассказывал мне потом лейтенант Оборотов. — Они поделились с нами продуктами и медикаментами...

Несколько ночей подряд я с помощниками провел около оперированных бойцов. Но дежурили мы уже не в больнице, а на партизанском аэродроме, расположенном близ Дятьково. Обстановка вокруг советского района резко ухудшилась. Гитлеровцы стали вторгаться в партизанскую зону. Было решено эвакуировать самолетами всех раненых на Большую землю. В небе творилось что-то невообразимое. Наша авиация бомбила Брянский железнодорожный узел, на который прибывали вражеские эшелоны со свежими войсками, а также наносила удары по гарнизонам, где концентрировались каратели. Самолеты пролетали над партизанским аэродромом. Их то и дело атаковали ночные истребители противника. Здесь же кружили и сбрасывали на нас бомбы

самолеты противника, а их атаковали наши истребители: партизанский район, в том числе и наш аэродром, систематически бомбила вражеская авиация. Ночное небо гудело от пулеметных очередей, земля содрогалась от взрывов. И сквозь этот кромешный ад самоотверженно пробивались маленькие По-2 и садились на наш аэродром. А поскольку каждый из них мог забрать не более двух раненых, самолетов требовалось много. В одну из ночей на аэродроме появился капитан Шестаков. Он возвращался из Дятьково с совещания командиров отрядов, созванного райкомом партии в связи с [170] начавшимся наступлением оккупантов на партизанскую зону.

С хорошими результатами возвратился из Сещи лейтенант Григорий Софонов. Он окончательно оформил связи с подпольной разведывательной группой на вражеском аэродроме и помог ей связаться с нашей разведкой. По дороге в отряд Софонов «прихватил» переводчика Сещенского аэродрома, которого в одной из деревень задержала юная разведчица Зина Маркина. Пленного ефрейтора немедленно отправили самолетом на Большую землю...

«Славный» по распоряжению из Москвы перебирался в другой район. Но мы переходили, как говорится, не на[171] пустое место. Отправившийся туда первым Рыкин установил связь с местными партизанскими отрядами — Глебова, Понасенкова, Силыча и майора Рощина. Их базы находились в клетнянском лесу, недалеко от Рославля. В конце мая 1942 года на новую базу, расположенную в деревне Упрусы Жирятинекого района, прибыла вторая группа нашего отряда. Ее возглавлял комиссар Василий Сергеевич Пегов. Капитан Шестаков с остатками отряда покинул Дятьковский

район последним, когда в партизанской зоне уже развернулись тяжелые бои с карателями. Обстановка была напряженной. Если партизаны Золотухина все еще сдерживали натиск гитлеровцев, наступавших со стороны Людиново, то П. Г. Дробышев со своими бойцами вынужден был оставить населенные пункты Сельцо и Бытошь и отходить к Дятьково. Отряды Орлова, Орешина, Емлютина, Ромашина и Дуки, оборонявшиеся на Болве, вели бои с противником, который во много раз превосходил их по численности и вооружению. Не лучше было положение и на Десне. В районе тринадцатого километра с трудом отбивали атаки отряды Михалыча (Ефима Михайловича Воробьева) и Виноградова. Два наших отряда — Шемякина и Кочуевского, входившего в бригаду П. Л. Червинского «Смерть фашизму», — взаимодействовали с Михалычем. После тяжелого боя в районе Старое Лавшино, Умысличи, Годуновка они погрузились на бронепоезд и отошли сначала в Дятьково, а затем в Придеснянский лес. Партизанский бронепоезд был, разумеется, примитивный: маленький паровозик, несколько теплушек, защищенных мешками с песком, и две платформы с легкими пушками. Тем не менее с его помощью наши бойцы отбили несколько крупных атак противника. Итак, наша группа, возглавляемая Шестаковым, уходила последней. Тяжело нам было расставаться с жителями Ивота. В отряде насчитывалось более двадцати местных юношей и девушек, которые пришли к нам в самые первые дни. Теперь они покидали родной поселок, а их родственники оставались — и Таисия Садовникова, сестра Николая и Ильки, и мать молодой учительницы Лиды Кузовковой, и родители Ани Польгуевой и ее юного брата. Не уезжали из поселка семьи Шурупова, Башкирова, Холопова, Дворецкого, Баранова и многих других. [172] Трудно было предугадать, как сложится их дальнейшая судьба. Расставание еще более омрачилось гибелью самого юного партизана — Коли Курлапова, тоже местного жителя. Как ни торопились мы с уходом, все же Шестаков решил задержаться и похоронить разведчика, со всеми почестями. На кладбище состоялся траурный митинг. Анатолий Петрович произнес короткую речь. Прогремел троекратный залп. Я всматривался в горестные лица людей,; и горло сжимали спазмы. Многие здесь были мне хорошо знакомы. Я часто бывал в поселке, оказывая жителям медицинскую помощь. Люди, казалось, забыли о себе, о том, что через день-два в их поселок нагрянут гитлеровцы. Они думали и беспокоились о тех, кто уходит. Нет, не только о своих близких, а о нас, москвичах, о нашем отряде. Мы уходили и боялись встретиться с вопрошающим взглядом Матрены Дмитриевны Кузовковой. Ее дочь, разведчица Лида, была на задании. Связь с ней оборвалась, и о судьбе командир пока ничего не знал. А вскоре стало известно, что с Лидой стряслась беда Ее и Аню Польгуеву гитлеровцы схватили в селе Мужиново. После зверских пыток разведчиц перевезли в Акуличи и передали в руки гестапо. Но и изощренные гестаповцы не смогли заставить патриоток выдать тайну. Истерзанных, их расстреляли на кладбище. Правда, Матрена Дмитриевна так и не узнала о гибели дочери. Через несколько дней после нашего ухода из поселка каратели сожгли ее в собственном доме...

...Доехав до Стари, мы оставили бронепоезд и пошли к Десне пешком. Путь предстоял неблизкий. К тому, же надо было пересечь сильно охраняемую железную дорогу Брянск — Рославль, а после форсирования реки преодолеть большой участок открытой местности. Ночь была темная, но местные проводники ориентировались хорошо, особенно пожилой лесничий Тихон Герасимович Мортиков. Он безошибочно вывел нас к железнодорожной линии. Разведчики уползли вперед, а мы затаились в мокрой траве, в ста с лишним метрах от насыпи. Слышалось только тихое гудение проводов телефонной линии. [173]

Данные Мадея почти полностью совпадали с теми, которые Рыкин получил от своих разведчиц — Ани Сидоровой и Ольги Шандыба, вернувшихся в отряд в связи с тем, что гестапо напало на их след. — Вот и отлично, — сказал Шестаков, словно уже разгромил врага. — Значит, не зря столько километров протопали! Когда до села оставалось не более полусотни шагов, в воздух взлетела ракета. Это означало, что все вражеские посты сняты. Цепочки бойцов молча пошли вперед, а потом побежали. Вскоре по селу прокатилось мощное «ура!», утонувшее в трескотне автоматов и пулеметов. Вокруг подорванной бронемашины метался с пучком горящей соломы старшина Яковлев. Диваков и Блащук прилаживали к тягачам и орудиям гранаты и кирпичики тола... Бойцы работали быстро, сноровисто. Застигнутые врасплох гитлеровцы сначала вели редкий беспорядочный огонь. Но потом, когда пламя пожара охватило караульное помещение и казарму, когда вспыхнули тягачи и бронемашина, они, укрывшись в домах, начали вести прицельную стрельбу по нашим бойцам, фигуры которых уже отчетливо выделялись на фоне пожара. Нам становилось труднее. Али Исаев и Кабир Абашев бросились к одному из домов, с крыши которого беспрерывно строчил вражеский пулемет. Шестаков зычным голосом подавал команды, стараясь в первую очередь уничтожить пулеметные точки противника. Одна из них была особо опасной. На другой стороне шоссе, куда пожаром отогнало ночную мглу, красноватыми вспышками полыхал проем двери. Оттуда доносился басовитый зык крупнокалиберного пулемета... Шестаков оглянулся, но адъютанта не оказалось рядом. — Побьет, холера, ребят! — ругнулся командир. — Гляди, как садит! Ему только гранатой можно заткнуть глотку... Я тоже хорошо видел этот красноватый вздрагивающий [181] прямоугольник двери. И только тут до меня дошел смысл слов капитана. Отцепив противотанковую гранату, я пригнулся и побежал по канаве. По дороге увидел Шатова. Выкуривая фашистов, он стрелял из автомата по окнам избы.

— Этих без нас добьют... Давай сюда! — крикнул я ему, и мы вместе перемахнули через шоссе. Потом поползли, не спуская глаз с мерцающей от выстрелов двери. На мгновение пулеметное рычание прекратилось, и красноватый прямоугольник исчез. Неожиданно рядом послышалось частое дыхание и хриплый шепот старшины Яковлева: — Командир приказал вернуться... Вам, доктор, вам! Я хорошо расслышал его слова, но в этот момент вновь засветился дверной проем и басовито загудел пулемет. Мне показалось, что он находится так близко, что слышно звяканье стреляных гильз. Повернувшись на бок, я что было силы бросил гранату. Шатов и Яковлев приникли к земле... А позади, там, где вздымалось пламя пожара, в небе заколыхалась ракета: Шестаков подал сигнал выходить из боя. Я еще раз взглянул на то место, откуда только что стрелял крупнокалиберный пулемет. Он уже не мешал отряду. Мы выскочили на освещенное пожаром шоссе. Но гулкая, сыпучая очередь загнала нас обратно в канаву. Я опять оглянулся: неужели ожил? Нет. Теперь пулеметные очереди обдавали шоссе откуда-то сбоку. Отряд уходил все дальше, а мы втроем лежали в придорожной канаве, отрезанные огнем. — Похоже, станкач Башкирова бьет... Собака! — выругался старшина. Я вспомнил: перед пулеметной тачанкой Николая Башкирова командир поставил задачу — во время выхода отряда из боя отсечь противника огнем станкача. Но раздумывать было некогда. Мы ринулись через шоссе. Бежали и падали, крича и ругаясь. Мы выкрикивали наш пароль «Кремль», но голоса тонули в пулеметном рокоте. Отряд настигли в лощине. Он уже давно был в сборе, ожидали нас. Когда мы подошли, Шестаков вдруг грубовато и неуклюже обнял меня. — Поздравляю... с днем ангела! А пулемет ты здорово рубанул, не то бы он много накосил, холера! [182] — Мы бросали... одновременно, — ответил я. — А я не знал, что у доктора день рождения, — отряхивая с куртки землю, сказал Шатов. — По этому случаю прошу, товарищ командир, уничтоженный крупнокалиберный пулемет противника занести на личный счет доктора. — И я об этом прошу, — поддержал его старшина. Подходили поздравлять и другие, но мне было не до того. Нервное напряжение проходило. По телу разливалась неприятная усталость. А в стороне от нас с присвистом рвались мины: оставшиеся в живых гитлеровцы пускали их наугад. Над лощиной послышался тревожный голос начальника штаба! — Не видно их — до самой Брезготки ползали... — Здесь они, — ответил ему командир. — Сейчас тронемся: рассвет скоро! Минут через пять в лощину лихо вкатила пулеметная тачанка. Николай Башкиров спрыгнул на землю и, похлопав ладонью по кожуху станкача, бойко доложил: — Товарищ командир! Задача выполнена. Когда отряд отходил, какие-то три ошалелых гитлеровца бегали по шоссе... Вот уж я им подбросил огоньку! Так и пришил к шоссе! — Спасибо, — угрюмо усмехнулся я, растирая ушибленное колено. Башкиров растерянно замолчал, а Петрович слегка подтолкнул меня:

— Тогда вдвойне — с днем рождения! Потом он скомандовал: — Шагом марш! Отряд, все более растягиваясь, направился к лесу. Позади на догорающих складах противника взрывались боеприпасы. А впереди, над кромкой векового леса, близкого и родного, все больше алело небо. Оно возвещало наступление нового дня, светлого и большого, насыщенного благородной борьбой с врагами Родины. Бойцы «Славного» шли к новым боям и походам. [183]

К этому времени были уточнены данные о противнике и его намерениях. Понасенкову сведения из Клетни доставили разведчицы Лида Львова и Фрося Давыдова, а нашему Рыкину из Песочной и Красной — Михаил Ерофеев и Николай Садовников. В этих населенных пунктах сосредоточилось несколько маршевых батальонов противника. Немецко-фашистское командование поставило перед ними задачу — «прочесать» населенные пункты, прилегающие к шоссейной дороге, а затем ударить по нашим отрядам, расположенным в Новой Эстонии и Упруссах. Батальон гитлеровцев, прибывший из Клетни, должен был перекрыть дороги, ведущие в глубину клетнянского леса. Разведданные, полученные В. В. Рыкиным, совпадали со сведениями, переданными из Клетни верным помощником партизан Степаном Чесалиным, который «служил» командиром... полицейского взвода. К сожалению, это было последнее донесение патриота-разведчика. Вскоре немцы узнали, чье задание он выполняет, и повесили его. Тогда же предупреждение Чесалина, хотя оно было получено с некоторым опозданием, принесло нашим отрядам большую пользу.

В то же время, с уходом «Славного» и отряда «За Родину» из Жирятинского района, там снова началось интенсивное движение противника по шоссе. Оттуда Михаил Ерофеев доставил командиру важное разведдонесение: только за три дня в сторону Брянска проследовал 1741 автофургон с живой силой, около 500 автофургонов с грузами, 92 противотанковых орудия, 837 легковых автомобилей и 928 мотоциклов. Вместе с этой сводкой разведчик принес и своеобразный «прейскурант», который оккупанты начали распространять среди полицейских. Он выглядел так: — За доставленного германским властям живого партизана — 40 аров земельных угодий, за доставленного убитого партизана — 25, за указание места, где расположены партизаны, — 15. Составители этого «прейскуранта» не забыли и командиров. За убийство партизанского командира было обещано вознаграждение в 17 тысяч марок, а за доставку его живым кроме этих денег — имение и «Железный крест». Персонально за А. П. Шестакова оккупанты обещали 40 тысяч марок, «не считая земли и лесных угодий...»

...Братская дружба среди партизан, их готовность в любую минуту прийти друг другу на помощь ощущалась во всем. Четко взаимодействовали и медицинские работники. Лично я, например, крепко подружился с коллегами из бывшего отряда «За Родину», ставшего потом бригадой. Начальником медслужбы был плотный, подвижный, немного шумливый Павел Григорьевич Гриненко. Он одним из первых окруженцев вступил в отряд, представлявший тогда небольшую группу. Не одному партизану спасли жизнь его ловкие руки. Помогали военфельдшеру медсестра Шура Зайцева и девушки, заново освоившие эту специальность — Катя Карпова, Шура Артюхова, Оля Федькина, Надя Серякова. Дежурили в санчасти в свободное от заданий время разведчицы Лида Львова и Фрося Давыдова.

Главные события в блокированных клетнянских лесах развернулись в конце января 1943 года. Противник все туже затягивал петлю вокруг партизан. К исходу 22 января в наших руках оставались лишь два населенных пункта — Николаевка и Мамаевка. Над расположением лагеря низко, едва не задевая верхушки деревьев, летали вражеские самолеты. К нам со всех сторон продолжало стекаться гражданское население. Люди приводили с собой уцелевших коров и овец, тащили на себе разные пожитки. Приносили они с собой и леденящие душу рассказы о зверствах, чинимых карателями в захваченных деревнях. Из Дегтяревки, Затесья, Каталино и других сел они согнали в Васильевку 120 крестьян, родственники которых находились в партизанских отрядах, закрыли их в большом сарае и сожгли... [205]

Никто из бойцов «Славного» не заметил, что мы пересекли границу Российской Федерации и вступили на белорусскую землю. Все тут было таким же, родным и знакомым. Те же бревенчатые дома, крытые щепой и соломой, те же густые леса, перемежающиеся с полями и лугами. Может быть, только в этом краю чаще встречались реки и болота. А скорее всего, они не заметили разительных перемен потому, что в

Белоруссии, как и на Брянщине, люди, всегда приветливые к друзьям, становились суровыми и беспощадными к недругам, что и здесь кипела жестокая борьба с немецкофашистскими захватчиками. Майор Шестаков оказался хорошим конспиратором. Он прилетел из Москвы, уже имея задание о переходе «Славного» в Белоруссию, но объявил об этом только в канун майских праздников.

Хотя мы и покидали Брянщину, уроженцев этой области, особенно молодежи, немало осталось в отряде. Среди них оказались совсем юные — Сережа Денищенков и Эрик Фомин, Володя Китаев, Порфиша Кондрашов, Коля Польгуев. Им исполнилось только по тринадцать лет. На три-четыре года старше их были Юрий Нечаев, Владимир Тидеман, Евгений Лупин, Валентин Курлапов, Толя Званский и Леша Пимонов. Майор Шестаков да и я, как врач, не сразу решились зачислить этих ребят в отряд. Так поступить нас вынудили веские обстоятельства. Дело в том, что почти всех названных подростков уже опалила война, у многих из них на глазах оккупанты расстреляли родителей или родственников. При одном упоминании слова «фашист» глаза у ребят загорались ненавистью. Мы знали, что некоторые из них обзавелись даже огнестрельным оружием, чтобы отомстить карателям. У Юрика Нечаева фашисты на глазах убили отца и восьмидесятитрехлетнюю больную бабушку, а мать Зинаиду Сергеевну и сестру Нину угнали в Германию. У Володи Китаева они тоже расстреляли мать. Мать Алеши Пимонова, работницу поселкового совета, гитлеровцы публично повесили; мать Лиды Кузовковой — Матрену Дмитриевну — заживо сожгли в доме. За колючей проволокой оказались мать и брат Коли Курлапова, родственники Валентина Курлапова... Можно ли было таких ребят оставлять на произвол судьбы? Не имея никакого жизненного опыта, но располагая оружием, они без наставника могли легко погибнуть. Майор Шестаков и командиры подразделений, в которых находились подростки, старались всячески оберегать их. Но война есть война. Мальчишки переносили вместе с нами все тяготы и лишения, нередко участвовали в боях и наравне со взрослыми получали ордена и медали. Особенно хочется отметить Дмитрия Ипатова, Николая Шершнева, Василия Горохова, Сергея Ремизова, Петра Сапачева, Николая Шевлюгова и других юношей. Они храбро [213]сражались в рядах «Славного». Однако чаще всего нам приходилось сдерживать подростков. Как-то незаметно в «Славном» создалась «девичья команда». Начало ее организации положил командир, хотя сам он больше всех противился появлению женщин в отряде, потому что считал, что война совсем «не бабье дело». До перехода линии фронта в «Славном» была единственная девушка — военфельдшер Мария Петрушина. Физически крепкая и энергичная, она хорошо показала себя уже в битве под Москвой и была награждена медалью. Вскоре начальник разведотдела 16-й армии полковник Вавилов прислал нам разведчицу — комсомолку Евдокию Зайцеву. Она уже дважды ходила за линию фронта с различными заданиями. В третий раз Дуся оказалась на оккупированной территории вместе с нами. Собрав нужные сведения, она хотела уже возвращаться обратно, но внезапно заболела. Командир приказал передать донесение по радио, а разведчицу оставил в подчинении В. В. Рыкина.

Подполковник В. В. Рыкин уже имел девушек в своем незримом штате. В столовой Олсуфьевского аэродрома с показной старательностью убирала столы и мыла посуду Зина Маркина. Тайком она пересчитывала немецких летчиков, а когда удавалось, и самолеты. В другом поселке на гарнизонной кухне работала Людмила Соловьева. Помогая официанткам, она ловила обрывки разговоров между немецкими офицерамирадиотехниками. Не раз уже по заданию Рыкина ходили в Брянск, Рославль и другие крупные города учительница ивотской начальной школы Лидия Кузовкова, ее подруги Аня Польгуева и Катя Снежкова... Однажды, собрав данные о количестве прилетевших на аэродром новых самолетов, Зина «заболела» и на недельку попросилась домой. Девушку отпустили. В деревне Липовка она зашла в избу обогреться и увидела за столом немецкого унтера и полицая. Оба были пьяны и не обратили на нее внимания. Разведчица схватила стоявший возле печки карабин и громко крикнула: — Хенде хох, гады! Немец встал первым, Зина повела их в сторону леса, хотя у самой у нее от страха подкашивались ноги. Полицейский попытался бежать, но разведчица тут же пристрелила [214] его. Перепуганный унтер-офицер еще выше задрал руки: — Не надо капут! — взмолился он. — Я есть переводчик... Могу все говорить! ...Унтера самолетом отправили на Большую землю. А Зину Маркину командир по просьбе Рыкина оставил в отряде. Теперь ей уже нельзя было возвращаться в Олсуфьево. Когда «Славный» по приказу Центра уходил за Десну, пришлось забрать и ивотских разведчиц. Фашисты начинали прочесывание Дятьковского района, и оставлять девушек было опасно.